Дональд Спото Мэрилин Монро 15 страница

Предыдущая891011121314151617181920212223Следующая

Хотя привязанность Сиднея Сколски к Мэрилин носила безоговорочный характер и была повсеместно известна (поначалу — его жене и детям, вскоре — всему Голливуду), связь между ними никогда не вышла за рамки платонической отцовской дружбы. «Он с самого начала верил в меня, — сказала потом Мэрилин. — У меня была привычка вести с ним длинные разговоры. Я всегда считала, что могу полностью ему довериться и рассказать абсолютно обо всем». И она действительно могла. В день их первой встречи она поведала Сиднею Сколски, что ее сравнивали с Джин Харлоу и что, сколько она себя помнит, ей ставили Харлоу в качестве примера и образца для подражания. Сидней считал, что это сравнение вовсе не являлось неподходящим, а саму цель тоже находил вполне достижимой. Он знал Харлоу лично и мгновенно сориентировался, что обеим женщинам присуще редкое сочетание честолюбия и смиренной кротости, примером чего могут послужить неоднократные заявления и той, и другой о том, что они жаждут стать настоящими актрисами, — заявления, которые обе звезды делали, даже находясь уже в зените славы. В то время казалось, что благодаря пребыванию в доме состояние здоровья Джонни Хайда слегка улучшилось, особенно после визита, который все-таки нанесла ему Мэрилин в конце ноября. А 5 декабря, после того как Джонни на протяжении более чем года являлся ее представителем без заключения письменного договора или соглашения «клиент — агент», Мэрилин подписала с его агентством «Уильям Моррис» типовой для Союза кинематографистов контракт на три года. Два дня спустя Джонни сообщил Мэрилин, что использовал все свое влияние, названивая всем своим личным и служебным должникам в «Фоксе», и в конце концов организовал ей там пробную съемку. При этом имелся в виду не только полугодовой договор с данной киностудией в сочетании с ролью в картине «Холодное плечо» и, скорее всего, в еще одной или двух лентах; сверх этого в качестве возможного варианта рассматривался также и долгосрочный контракт с «Фоксом». Мэрилин впала в транс. Она немедленно побежала поделиться новостью с Сиднеем, а тот первым делом дал ей три таблетки снотворного, чтобы беспокойство, связанное с подготовкой, не вымотало ее перед пробой. Потом началась работа с Наташей. Та прочитала короткую сценку, которую Мэрилин предстояло сыграть, оценила ее как бессмысленную, но вздохнула и принялась за дело, пытаясь создать некое пристойное сценическое представление. 10 декабря Мэрилин, одетая все в то же завлекательное платье-свитер, которое успело побывать на ней в фильмах «Шаровая молния», «История из родного городка» и «Все о Еве», сыграла короткую драматическую сцену, где выступала в качестве любовницы гангстера. На роль уголовника выбрали Ричарда Конте; через много лет он вспоминал, что Монро была невероятно собранна и напряжена и что Наташа стояла невдалеке, стремясь вселить в нее дополнительное мужество. «Бенни, я пришла сказать тебе, что больше здесь нельзя оставаться, — глядя в камеру, произнесла Мэрилин перепуганным голосом, совершенно не подходящим к этой сцене. — Что будет, если эти бандюги найдут тебя тут? Ты не имеешь права так рисковать!» Герой, роль которого исполнял Конте, явно полагает, что девушка хочет заманить его в ловушку, и размахивается, чтобы ударить ее. «Ну, давай же, — дрожащим голосом отвечает Мэрилин. — Тебе не впервой бить меня. Я уже начинаю привыкать к этому». Сцена заканчивается крупным планом с проблеском настоящих слез в ее глазах. Сложилось так, что студия «Фокс» в конечном счете не занялась производством фильма «Холодное плечо», а Джонни дали ответ, что в данный момент имеется только одна небольшая роль, которую Занук счел подходящей для Мэрилин, — роль секретарши в комедии, носящей название «Не старше, чем тебе кажется», — ее собирались запустить в работу где-то в следующем месяце. Предложение было принято. Это оказалось последним вопросом, который решил для нее Джонни. 16 декабря он выехал вместе со своей секретаршей на отдых в Палм-Спрингс, а Мэрилин — по его просьбе и с его деньгами — отправилась вдвоем с Наташей в Тихуану делать предпраздничные покупки. Не дожидаясь 25 декабря, то есть самого дня Рождества, Мэрилин быстро потратила почти всю имевшуюся у нее наличность на подарок, который, как она обратила внимание, понравился Наташе, — брошь с камеей из слоновой кости, оправленную в золото. Как раз в то время, когда женщины на пару шныряли по магазинам, у Джонни случился обширный инфаркт миокарда и карета «Скорой помощи» молниеносно доставила его обратно в Лос-Анджелес. Когда Мэрилин после разных перипетий все-таки вечером 18 декабря добралась до местонахождения Джонни, он уже несколько часов как скончался. Джонни Хайду не довелось с помощью Мэрилин избавиться от той горькой внутренней напряженности, которую оставляла в нем его любовь, лишенная взаимности, а ей уже не могла представиться возможность выразить ему свою благодарность. «Думаю, ни один мужчина в жизни никогда не любил меня так, как он, — сказала Мэрилин Монро в 1955 году. — Каждый из них требовал от меня только одного. Джонни тоже желал этого, но он хотел на мне жениться, а я просто не могла так поступить. Даже тогда, когда он злился на меня за то, что я отвергла его предложение, мне было ясно, что он все равно не перестал и никогда не перестанет меня любить, не перестанет работать ради моего блага». Жена, которую бросил Джонни, и его дети попросили, чтобы Мэрилин не допустили к участию в погребальной церемонии в Форест-Лоун, но она вместе с Наташей — обе в шляпках с густой вуалью — с успехом сыграли свои роли: убедили охрану, что работают прислугой в семье покойного. Через час после того, как все разошлись, Мэрилин в одиночестве подошла к свежей могиле и извлекла единственную белую розу, которую долгие годы хранила засушенной в Библии. В противоположность сплетням, циркулировавшим позднее на тему поведения Мэрилин во время похорон и утверждавшим, что она будто бы выкрикивала, словно безумная, имя Джонни и бросалась на гроб, на самом деле актриса была полна достоинства и скорби, что подтвердила даже Наташа. «В те послеполуденные часы я увидела в ней нечто такое, чего прежде не замечала, — вспоминала потом Наташа. — Угрызения совести, раскаяние, чувство безвозвратной и невосполнимой утраты... — можете назвать это как вам угодно». Мэрилин продолжала сидеть над свежей могилой вплоть до наступления сумерек, когда сторожа вежливо попросили ее покинуть кладбище. На протяжении следующего месяца она и на работе, и дома часто разражалась плачем, испытывая острую жалость и к себе, и к неутомимому, ослепленному любовью Джонни. Лишившись его безграничной преданности, его защиты и обожания, она ощущала пронзительное и болезненное чувство отсутствия верного союзника, отца и нежного друга. В ее жизни уже не раз случались неожиданные потери и резкие перемены — достаточно вспомнить хотя бы отъезд матери, переход на жительство в сиротский приют, спешно организованный брак, смерть Аны Лоуэр или собачки Джозе-фины в конце лета, — но ничто не ударило по ней так болезненно, как кончина Джонни. Через несколько дней (даже часов, как однажды засвидетельствовала Мэрилин) позвонил Джо Шенк. Он выразил ей соболезнования и предложил, если она сочтет возможным, воспользоваться его домом, где гостевые комнаты готовы предоставить молодой женщине максимум всяческих удобств (надо полагать, и ему тоже). «Джо Шенк помешался на ней», — сказал в этой связи Сэм Шоу, фотограф из Нью-Йорка, которому часто заказывали проекты рекламных плакатов к лентам киностудии «Фокс», а также снимки событий, происходивших на съемочной площадке и около нее. Шоу познакомился с Мэрилин вскоре после смерти Джонни. «Джо Шенк выступал в качестве ее благодетеля задолго до того, как она стала великой звездой экрана. Если она испытывала голод и хотела съесть чего-нибудь вкусненькое либо если была опечалена и жаждала выплакаться, то звонила ему».



Однажды утром, вскоре после Рождества, Наташа застала Мэрилин погруженной в сон, а рядом с кроватью валялась бутылочка с таблетками от Швеба. В следующее мгновение она заметила в уголке губ Мэрилин остаток желатиновой облатки и, опасаясь самого худшего, впала в истерику, бурные проявления которой немедля разбудили спящую красавицу и подняли ее на ноги. Как пояснила Мэрилин, она не запила таблетку ни единым глотком воды и быстро заснула, а лекарство медленно таяло и растворялось у нее во рту. «Наташа часто обвиняла меня в чрезмерно бурной реакции, — сказала она позднее Милтону Грину. — Но на сей раз она сама сильно перегнула. Никогда я не верила в романтические бредни насчет того, что нужно следовать за своим любимым всюду, даже в могилу. Помню, когда Джонни умер, я была глубоко несчастной, ощущала себя виноватой и должна была привести в порядок массу самых разных своих чувств, но, дорогой мой, наверняка и никогда мне не хотелось из-за этого умереть». Дело еще и втом, что Джонни постарался организовать для Мэрилин «под елочку» нетипичный подарок, которому она весьма обрадовалась: это был договор, заключенный с журналистом «Фокса» Гарри Брэндом по поводу того, что студия представит ее в качестве своей молодой и многообещающей актрисы, сделав это с помощью фотопортрета восходящей звезды, который поместит журнал «Лайф». Одетая в черное платье и длинные черные перчатки, она была снята в профиль. Большое декольте служило как бы оправданием подписи «Грудастая Бернар». Еще две фразы информировали читателя, что будущее этой девушки наверняка обеспечено: ведь «если она будет всего лишь неподвижно стоять и просто дышать, то мужчины все равно сбегутся к ней со всех сторон. После небольших, но пикантных ролей в картинах «Асфальтовые джунгли» и «Все о Еве» студия убеждена, что ей суждено быть и прекрасной драматической актрисой». Эти слова написал Джонни, выражая ими свою веру и надежду. Однако Занук и его коллеги, трудившиеся в административном здании на бульваре Пико, вовсе не собирались делать из Мэрилин Монро «прекрасную драматическую актрису». В конце концов, с какой стати этой замечательно грудастой блондинке надо было подравниваться под особу вроде Сары Бернар?

ГЛАВА 10 Январь 1950 года — март 1952 года

5 января 1951 года истек срок аренды квартиры Наташи, расположенной на Харпер-авеню. Учительница Мэрилин приняла решение купить маленький домик в Голливуде, и поэтому артистка снова поселилась в отеле «Беверли Карлтон», чтобы, как она сказала, находиться поближе к «Фоксу» и располагать большей свободой действий. Однако вскоре оказалось, что Наташе, которая слабо разбиралась в хитросплетениях ипотечных кредитов и банковских ссуд, не хватает тысячи долларов, необходимых для окончательного завершения сделки по приобретению дома. Когда Мэрилин узнала об этом, то буквально на следующий день примчалась к Наташе с деньгами. «Только намного позже до меня дошли сведения о том, откуда она их взяла, — признавалась Наташа. — Она продала норковый палантин, который получила в подарок от Джонни Хайда. Это была единственная на самом деле добротная вещь, имевшаяся в ее гардеробе», — и единственная, обладавшая какой-то материальной или сентиментальной ценностью. Указанные деньги, как и дорогая брошь на Рождество, явились подарком той женщине, которая, невзирая на сложный характер их взаимоотношений, все-таки была для Мэрилин матерью. В тот год Мэрилин познакомилась с тремя мужчинами, которым предстояло сыграть в ее жизни важные роли — хотя и совершенно разные. Первым был знаменитый режиссер, вторым — драматург, ненадолго промелькнувший тогда на горизонте ее жизни, а третьим — преподаватель драматического искусства. Последний еще более углубил ее восторженную увлеченность русскими артистическими традициями, а также русской драматургией. Однако прежде, чем дело дошло до упомянутых встреч, Мэрилин в очередной раз разыграла комедию, предприняв попытку вступить в контакт со своим давно утраченным отцом.

На протяжении двух недель после смерти Джонни она вновь пробовала связаться с отцом. Как мы помним, впервые она проделала этот номер еще во времена совместной жизни с Доухерти. А сейчас Мэрилин как-то утром позвонила по телефону Наташе. «Она заявила, будто только-только узнала, кто ее настоящий отец, — вспоминала Наташа, ничего не знавшая о состоявшемся ранее телефонном разговоре, который Мэрилин вела в присутствии Доухерти, — и хотела, чтобы я поехала вместе с ней наведаться к этому мужчине». Таким вот образом Мэрилин вместе с женщиной, заменявшей ей мать, пустилась на свидание со своим якобы настоящим отцом. Они двинулись в направлении Палм-Спрингс, а потом — дальше, в пустыню, и так ехали до момента, когда Мэрилин попросила Наташу завернуть на бензозаправку, поскольку ей захотелось позвонить оттуда и предупредить родителя о своем скором приезде. Вернувшись в машину, Мэрилин сказала Наташе, что им придется возвращаться назад в Лос-Анджелес, потому что отец, по ее признанию, не хочет с ней видеться. Но точно так же, как это было в случае с Джимом, она и теперь не сообщила никаких подробностей; Наташа не смогла позднее вспомнить фамилию этого мужчины, и нет никаких доказательств в пользу того, что какой-то контакт вообще имел место — и раньше, и в тот момент на заправке, и впоследствии. Однако в этот день определенные надежды Мэрилин все же сбылись: Наташа окружила ее еще большим вниманием и заботой, а также стала уделять ей дополнительное время при работе над ролью, которую артистке вскоре предстояло сыграть, и в результате Мэрилин чувствовала себя как желанный и находящийся в безопасности ребенок.

Почти немедленно жизнь Мэрилин покатилась в ускоренном темпе. Помимо контракта со студией «Фокс» (подготовленного к подписанию весной), ее работа в кино по-прежнему ограничивалась серией стереотипных и почти немых ролей блондинок. Слава Мэрилин росла, и ее красотой все более восторгались, но все-таки она рассматривалась главным образом в качества декоративного сексуального аксессуара, и ее назначали на роли, которые с таким же успехом могла бы сыграть едва ли не каждая красивая молодая артисточка. В фильмах «Асфальтовые джунгли» и «Все о Еве», равно как в эпизодических ролях, сыгранных ею в трех второразрядных картинах выпуска 1951 года, Мэрилин продемонстрировала, что у нее есть талант и невероятный шарм. Однако ни Голливуд, ни Америка в целом не проявляли особого интереса к таинственным глубинам жизни этой молодой красавицы, которая наверняка могла бы предложить публике нечто большее, чем обычный сексапил. Фильм «Ты настолько молод, насколько сам считаешь» сделал указанный факт наглядным и очевидным для самой Мэрилин, и из-за этого она почувствовала себя несчастной. Данная лента, в основу которой положен рассказ Пэдди Чаевски, показывает вынужденного перейти на пенсию шестидесятипятилетнего бизнесмена, который, чтобы ликвидировать дискриминацию пожилых людей, выдает себя за президента крупного финансового холдинга. В указанной картине фамилия Мэрилин Монро впервые появляется в заглавных титрах перед названием (среди исполнителей она идет шестой по счету); однако помимо этого в роли соблазнительной и рассеянной секретарши Харриэт, исполнявшейся Мэрилин, ничего особенного не было. Аллан Снайдер, как всегда, гримировал ее, а также успокаивал самим фактом своего присутствия. По его словам, «Мэрилин была смертельно перепугана зрителями, считавшими ее воплощением секса. Боже мой, если бы они только знали, как же это было для нее трудно!». Особенно теперь, когда ничто не могло компенсировать актрисе разочарования бессмысленностью ее роли в кинофильме, который никому не мог принести ни пользы, ни радости. В январе Мэрилин угнетала не только смерть Джонни, хотя большинство окружающих считали основной причиной ее печали именно это грустное событие. «Она постоянно плачет, — жаловался режиссер Хэрмон Джонс своему другу Элиа Казану, слава которого как театрального режиссера и одного из учредителей Актерской студии дошла сейчас и до Голливуда — дошла вместе с его картинами «Джентльменское соглашение», «Пинки» и «Трамвай «Желание» по пьесе Теннесси Уильямса. — Всякий раз, когда я в ней нуждаюсь, она плачет. А у нее от этого заплывшие глаза!» Мэрилин нередко приходилось разыскивать в каком-нибудь темном углу павильона, где она сидела ужасно расстроенная, причем не только и не столько по причине смерти боготворившего ее Джонни, сколько ввиду печальных перспектив, рисующихся перед ней как перед актрисой. Невероятно поглощенный искусством театральной и кинорежиссуры, Казан посвящал также массу энергии всякого рода сексуальным эскападам (он сам открыто признавался в этом, приводя всяческие детали в опубликованных им мемуарах). В этот день он пришел на съемочную площадку исключительно для того, чтобы увидеться с Мэрилин, которую ему когда-то представили как спутницу Джонни Хайда. «Она [с момента смерти Джонни] вообще нигде и ни с кем не появлялась, — вспоминает режиссер, — и я подумал, не следует ли мне самому заскочить к этой девушке... Обо всех молодых артистках в те времена было принято думать как о добыче, которую мужчина должен взять приступом и подчинить своей воле. Тот неподдельный интерес, который пробудился во мне, просто обязан был принести результаты». Его донжуанские планы и расчеты быстро сбылись. Мэрилин приняла приглашение на обед, и вскоре — в тот момент, когда Казан, ставя фильм «Да здравствует Сапата!», помногу находился в Калифорнии, — ему удалось добиться желанной цели. «Во время съемок на натуре, — вспоминает в этой связи Сэм Шоу, — Мэрилин ввязалась в большой роман с Казаном, а поскольку в ту весну у нее было не особенно много работы, то она приезжала вместе с Казаном на ранчо студии «Фокс», где Элиа в качестве режиссера занимался съемками кинокартины. Вечером, на обратном пути, мы обычно останавливались всей компанией в каком-нибудь ресторанчике или таверне, потягивали пиво, запускали музыкальный автомат и танцевали в свое удовольствие». «В таких ситуациях, — добавляет Шоу, — нельзя было вообразить себе лучшую или более веселую спутницу, чем Мэрилин. Все знали о присущем ей беспокойстве, но далеко не все знали, что она умела отдыхать и развлекаться, что она никогда не жаловалась на обычные житейские неприятности или неудобства, что она никогда и ни о ком не говорила плохо и что у нее было блестящее врожденное чувство юмора». Мэрилин считала сорокадвухлетнего в ту пору и женатого Казана сопереживающим и полным понимания слушателем (сам он именовал эту методу надлежащей «техникой обольщения»), а также человеком блестящего ума. Он же воспринимал ее как «простодушную и скромную красотку, которую Голливуд унизил и довел до готовности всегда пойти с кем-либо в постель». Помимо этого он рассматривал Мэрилин как девушку, которая не располагает никакими знаниями, кроме собственного жизненного опыта, и пытается добиваться уважения к себе от разных мужчин, которых она в состоянии увлечь и заманить; однако на деле она по большей части позволяет им унижать и оскорблять себя, поскольку их презрительное отношение к ней в значительной мере совпадает с ее собственной самооценкой. Их роман тянулся целый год. Поначалу любовники встречались в ее маленьком гостиничном номере. Однако после того, как Мэрилин купила себе в кредит рояль и перекрасила его в белый цвет, получив тем самым дубликат того элегантного музыкального инструмента, который столь много значил для нее и ее матери в доме на Эрбол-лрайв и который Грейс в конечном итоге продала, ее и без того тесная комнатка еще более уменьшилась. По этой причине она часто ночевала с Казаном в просторном доме агента Чарлза Фелдмена и его супруги, актрисы и фотографа Джин Хоуард. С наступлением утра Казан попросту натягивал на себя белый купальный халат и отвозил Мэрилин обратно в «Беверли Карлтон», опуская брезентовый верх своего кабриолета, пока они распевали и смеялись в утренней мгле, висевшей над каньоном Колдуотэр. Это был, пожалуй, первый в ее жизни роман, который не связывался ни с какими осложняющими обстоятельствами и давал ей полное удовлетворение. Мэрилин ничуть не отпугивало ясное осознание отсутствия каких-либо шансов на замужество — более того, этот факт словно бы нес с собой дополнительное ощущение свободы. Что же касается Казана, то «Мэрилин просто не могла быть женой, — как он написал позднее. — Это знал каждый». Она была скорее «великолепной компаньонкой». Знакомство — благодаря Казану — с Фелдменом принесло Мэрилин немедленную профессиональную пользу. Поскольку Джонни долгое время пренебрегал всеми другими клиентами агентства «Уильям Моррис», чтобы полностью посвятить себя Мэрилин, после его смерти агентство не проявляло особого желания представлять интересы актрисы. Хотя оно вроде бы упорно вело от ее имени рутинные переговоры с киностудией «Фокс», безразличие представителей агентства стало очевидным, когда в марте бумаги, уже полностью готовые к подписанию, провалялись на письменном столе Морриса целых три недели. Это в конечном итоге привело к тому, что Мэрилин (хотя агентство Морриса по-прежнему получало свою долю от ее заказов) отправилась в агентство «Знаменитые артисты». Этой компанией управлял Фелдмен — солидный и элегантный мужчина, который вместе с Хыо Френчем руководил карьерой Мэрилин Монро на протяжении нескольких последующих лет. Контракт с «Фоксом» носил стандартный характер. Оклад Мэрилин, который гарантировался ей в течение сорока недель в году независимо от того, играет она в какой-либо картине или нет, составлял пятьсот долларов в неделю, причем студия имела право по истечении года продлить контракт. Если студия действительно примет подобное решение, то Мэрилин станет получать еженедельно по семьсот пятьдесят долларов на протяжении второго года, по тысяче двести пятьдесят долларов — на третий год, по полторы тысячи — на четвертый, по две тысячи в неделю — на пятый год и, наконец, две с половиной тысячи — на шестом году. Если она к тому времени будет по-прежнему оставаться в «Фоксе», то в 1957 году — и за весь последующий период — станет получать по три с половиной тысячи долларов в неделю. На протяжении семи последующих лет Мэрилин была обязана работать исключительно на киностудию «XX век — Фокс» и соглашаться на все предлагаемые ей роли. В конце каждого года студия могла в одностороннем порядке и без указания причины разорвать контракт и уволить актрису; в любой момент они могли одолжить ее другой кинокомпании и черпать извлекаемую из этого прибыль, как бы велика она ни была (в то же время сама Мэрилин продолжала бы получать всего лишь ту сумму, которая причиталась ей в соответствии с договором, заключенным ею с компанией «Фокс»). Более того, артистке не разрешалось принимать никакие предложения о работе, хотя бы и самые прибыльные (в том числе в театре, на радио или телевидении, а также с целью записи грампластинок), даже если она в данное время не снималась ни в каком фильме «Фокса». Именно так выглядели семилетние контракты, которым подчинялось большинство актеров в американском кинобизнесе. Можно назвать такой договор кабальным и рабским, поскольку он давал кинокомпаниям все мыслимые и немыслимые права, оставляя для актеров-исполнителей совсем немногое. Такова была действовавшая в ту пору процедура, и она продержалась вплоть до радикальной реорганизации всей системы кинопроизводства, которая состоялась как раз в огромной степени благодаря Мэрилин Монро. Однако даже в тот момент, когда Мэрилин подписывала указанный контракт (вступавший в силу с 11 мая 1951 года), ей как-то удалось отстоять для себя одну важную привилегию. Даррил Занук, который по-прежнему не считал Мэрилин Монро ценным пополнением своей колоды актеров и просто поддался мягкому нажиму со стороны Шенка, Хайда, агентства Морриса и Скураса, согласился нанять Наташу Лайтесс в качестве преподавательницы драматического искусства для Мэрилин и даже по мере возможности привлекать ее к работе с другими актерами, находящимися у студии на контракте. Наташу сразу же внесли в ведомость по заработной плате для сотрудников студии «Фокс», установив ей вознаграждение в размере пятисот долларов в неделю (с возможностью ежегодных повышений), и Мэрилин дополнительно уплачивала ей еженедельно еще двести пятьдесят долларов за частные уроки. Так возникла парадоксальная ситуация, по причине которой Наташа никогда не испытывала смущения, в то время как Мэрилин могла бы страдать и даже чувствовать зависть: ведь артистка зарабатывала куда меньше, чем учительница. Но Мэрилин были безразличны заработки Наташи, как, впрочем, и собственные: «Меня не интересуют деньги, — не раз говаривала она. — Я хочу только одного: изумлять».

В соответствии с действовавшим соглашением студия «XX век — Фокс» должна была посылать своих самых красивых актрис на ежегодные киноторжества, которые проходили весной. Именно при этих обстоятельствах Мэрилин в первый и единственный раз появилась 29 марта на вручении премий Американской академии киноискусства. Она вручала «Оскар» за наилучшее достижение в области звукозаписи. На ней было темно-фиолетовое шифоновое платье без рукавов, позаимствованное из студийного гардероба. Но, готовясь к выходу на сцену, Мэрилин вдруг заметила маленькую дырочку, образовавшуюся в ткани. Разразившись рыданиями, она сетовала, что не может показаться перед юпитерами в таком состоянии. Ассистентка как-то справилась с неожиданно возникшей проблемой, а тем временем другие молоденькие актрисы со студии «Фокс» поправляли ей макияж и придавали мужества. В конце концов Мэрилин, едва не лишившаяся дара речи из-за страха перед выходом на сцену, смогла перебороть себя, подойти к подиуму и вручить статуэтку лауреату (по случайному совпадению им оказался Томас Моултон — за работу в фильме «Все о Еве») Когда Элиа Казан описал в своих воспоминаниях день встречи с заплаканной Мэрилин Монро на съемочной площадке картины «Ты настолько молод, насколько сам считаешь», то забыл добавить, что в тот момент его сопровождал драматург Артур Миллер, автор оригинального сценария к фильму «Крюк», в котором Казан собирался быть режиссером. Это произведение было задумано как политически острый и довольно щекотливый фильм о честных портовых докерах из Бруклина, которые бунтуют против эксплуатирующих их жуликов. Точно так же как и Казан, Миллер запомнил, что в тот январский день Мэ-рилин выглядела в павильоне весьма опечаленной. Помнил он и то, что в момент, когда они подали друг другу руки, из-за «неожиданного соприкосновения с ее телом меня пробрало трепетом — чувством, которое никак не сочеталось с ее печалью среди всего окружающего великолепия и изобилия техники, а также кипучей рабочей суеты, связанной с подготовкой к съемке очередной сцены». Назавтра Мэрилин по приглашению Казана отправилась вместе с ним в офис Гарри Кона, который подумывал о том, не организовать ли съемки ленты «Крюк» в павильонах киностудии «Коламбия» (и который, кстати говоря, вовсе не сразу узнал свою давнишнюю контрактную артистку). Эта встреча положила начало целой серии событий, которые в итоге привели к отказу от работы над указанным фильмом, а это решение, в свою очередь, сыграло существенную роль для возникновения будущего супружеского союза Мэрилин с Артуром Миллером. Под нажимом Кона сценарий показали Рою Брюэру, председателю голливудского профсоюза работников сцены и личному другу Джо Райана, лидера Международного профсоюза портовых рабочих. Вскоре после этого Брюэр проинформировал Кона, что он попросил Федеральное бюро расследований (ФБР) прочитать сценарий фильма «Крюк». А в этом ведомстве труд Миллера с ходу классифицировали как произведение, призывающее к совершению преступных деяний и носящее в опасной степени антиамериканский (а быть может, даже подрывной) характер, причем в период, когда война в Корее настоятельно требовала решения проблемы транспортировки живой силы и вооружений с использованием морских путей. Брюэр указал также, что, если сценарий Миллера не будет изменен так, чтобы доминирующей темой в нем стали негодяи коммунисты и выступающие против них хорошие парни антикоммунисты, в любом кинотеатре, который получит прокатную копию картины «Крюк», профсоюз приостановит работу своих киномехаников, обслуживающих проекционную аппаратуру. В данном вопросе сам Брюэр по существу оказался более «антиамериканским», нежели сценарист, поскольку он энергично боролся против свободы слова, гарантированной американской Конституцией. Миллер предпочел забрать свой сценарий обратно, нежели выполнять столь абсурдные требования, и это явственное проявление профессиональной честности и принципиальности немедленно вызвало у Мэрилин восхищение. Многие часто обращали внимание на симпатию актрисы к более слабым. Она невероятно сочувствовала увечным детям-инвалидам, из-за которых, как мы уже знаем, перечеркнула планы специалистов по рекламе в ходе кампании по популяризации одного фильма при проведении турне по стране, и неоднократно причиняла трудности другим лицам, заставляя остановить машину, чтобы, к примеру, позаботиться о поранившемся или заблудившемся домашнем животном. Зрелище бездомного пьяницы на бульваре Голливуд, кратенькая заметка о чернокожем актере, которому запретили войти в театр или в ресторан, ситуация людей, живших как бы за бортом общества (вроде ее матери), — все это доводило Мэрилин едва ли не до плача и порождало немедленную бурную реакцию, сопровождавшуюся конкретной, иногда и финансовой, помощью. Сейчас Артур Миллер показался ей защитником страждущих и заброшенных людей, которыми никто не интересовался и которых никто не поддерживал, — и благодаря этому он завоевал ее уважение. На этой почве вскоре пустило свои корни семя любви, но до того, чтобы это чувство полностью выросло и расцвело, предстояло прождать еще целых пять лет. В момент их знакомства Мэрилин было двадцать пять, Артуру — на десять лет больше. Он родился в 1915 году в Гарлеме и вместе с семьей — его отец был портным — пережил на своей шкуре все невзгоды великого кризиса. После окончания средней школы и работы в универмаге он стал посещать занятия в университете штата Мичиган, где получил премию за написание нескольких драматургических произведений. Когда Миллер впервые встретил Мэрилин, то был женат на Мэри Грейс Слэттери, которую полюбил во время совместной учебы в колледже, и имел двоих детей. Его профессиональные достижения включали пьесу, которая провалилась на Бродвее («Человек, которому так везло»), удачный роман об антисемитизме («Фокус»), а затем пришли слава и премии за две пьесы: «Все мои сыновья» (1947) и «Смерть коммивояжера» (1948). Наряду с Теннесси Уильямсом и Юджином О'Нилом Миллер считался одним из крупнейших драматических талантов Америки. С очками на носу, высокий и худощавый, он был несмелым человеком, словно бы не доверяющим собственным силам и возможностям; его поведение выглядело немного неестественным и было типичным для интеллектуала. Однако начиная с сороковых годов Миллер перестал ограничивать свои интересы исключительно книгами: уделяя внимание определенным общественным и семейным вопросам, он являл собой тип человека активного и охотно пребывал на свежем воздухе. Артур любил заниматься спортом, работать в саду и что-то мастерить гораздо в большей мере, нежели разговаривать на темы всяких эстетических теорий; подобное умствование пришло к драматургу лишь позже, когда окружение стало ожидать от него именно этого. На протяжении многих недель после их первой встречи с актрисой Миллер — после того, как Казан и Мэрилин Монро проводили наедине романтические минуты и часы часто присоединялся к ним во время совместных визитов к писателям и композиторам. Втроем они перелистывали книги, переходя от одного букиниста к другому, или же отправлялись на пикник к побережью по дороге, извивавшейся среди каньонов. Артур ощущал, что «воздух вокруг нее был наэлектризован» и что людей, пребывавших в обществе Мэрилин, трогает «не только ее красота, но и ее сиротство — девушке буквально было некуда и не к кому пойти». Он навсегда запомнил выражение испуга, рисовавшееся на лице Мэрилин в процессе чтения, словно бы она опасалась, что пробелы в ее образовании непременно должны вызывать у окружающих иронические насмешки. Миллер чувствовал также, что их начало связывать «нечто таинственное... словно нить взаимопонимания». Не желая довести дело до супружеской измены, он принял решение как можно быстрее уехать из Лос-Анджелеса. По прошествии многих лет стиль прозы Артура Миллера становился цветистым и чуть ли не пламенным, едва ему доводилось вспомнить свою первую встречу с Мэрилин Монро. В 1951 году артистка выглядела как сплошная боль, и я знал, что должен скрыться от нее или же утратить ощущение границы сознания... В моей робости она заметила некоторый шанс безопасности для себя, своего рода спасение от той одинокой, неспокойной и пустой жизни, которую ей создали. В момент расставания [на летном поле аэропорта] я поцеловал ее в щеку, а она от удивления глубоко втянула в себя воздух. Я почему-то начал смеяться и говорить, что она явно перегибает и преувеличивает, пока оттенок серьезности на дне ее глаз не породил во мне бурных угрызений совести... Я был обязан сбежать от ее детской ненасытности... но ее запах продолжал пребывать на моих ладонях... Тайна этого общения пронзила меня насквозь с силой едва ли не радиоактивного излучения, и я радовался этому ощущению как верному доказательству того, что скоро снова стану писать... |Мэрилин] завладела моим воображением и дала мне ту силу, которая не поддается пониманию, но позволяет приблизиться к тому, чтобы овладеть умением разогнать непроницаемую тьму. Характерно, что Наташа приводит более романтическую версию тех же самых событий. «Она влюбилась в него, а он — в нее, и тут нет места каким-либо сомнениям». По словам Наташи, «в тот год они не были вместе в постели, но она возбужденно говорила мне, что встретила такого мужчину, которого могла бы любить до конца дней своих». Что касается Артура, то он признавался: «Если бы я остался, то Мне пришлось бы сделать это ради нее. Но я не хотел такого развития событий. Поэтому я просто сел в самолет и улетел. Но она наверняка разрушила весь сложившийся во мне внутренний порядок». Казану также было известно, что влюбленность этой пары носит чисто платонический характер; в этом его убедили дифирамбы в честь Миллера, которые Мэрилин не уставала возглашать далее в тот момент, когда была в постели вместе с Казаном. Она восхищалась творчеством Миллера и его высокой этикой, повесила у себя фотопортрет Артура и нервничала из-за его неудачного брака с Мэри Грейс Слэттери. «Большинство людей имеют возможность восхищаться своими отцами, — написала она в одном из своих немногочисленных писем, отправленных Миллеру на протяжении последующих четырех лет, — но у меня никогда не было папы. А мне обязательно нужен кто-либо, кем я могла бы восхищаться». Вот что написал в ответ Миллер: «Если тебе непременно нужен объект для восхищения, то, может быть, есть смысл выбрать Авраама Линкольна? Карл Сэндберг великолепно сделал его биографию». В день, когда Мэрилин получила это письмо, она купила книгу Сэндберга и оправленный в рамку портрет Линкольна. Обе эти вещи оставались с ней вплоть до самого конца ее жизни. Да и Казан вскоре уехал, но до этого Мэрилин успела рассказать ему, что забеременела от него, хотя на самом деле потом оказалось, что ничего такого не случилось. «Меня это перепугало до ужаса. Я знал, насколько страстно Мэрилин жаждала иметь ребенка... но она была настолько безумно влюблена [в Артура], что не могла ни о чем другом говорить... Словно рядовой прохвост, я решил тормознуть все эти мои любовные занятия, но недолго продержался верным сему благому намерению». Летом 1951 года роман Казана и Монро уже стал достоянием прошлого. Весной и в начале лета Мэрилин Монро играла роль вызывающей блондинки в кинокартине под названием «Любовное гнездышко» — на сей раз она изображала бывшую сотрудницу женского корпуса при британской армии, которая после войны вселялась на Манхэттен в элегантный дом с фасадом из песчаника, принадлежавший ее бывшему коллеге по армейской службе, к этому времени успевшему выгодно жениться. Вновь она представляла собой не более чем украшение, призванное оживить совершенно нулевой сценарий. 2 мая Сидней Сколски остроумно прокомментировал в своей рубрике ее работу, отметив, что в момент, когда Мэрилин стаскивала с себя платье, чтобы подготовиться к сцене под душем, на съемочной площадке становилось тесно, но вместе с тем воцарялась такая тишина, что «можно было услышать жужжание мухи». Для съемок другой сцены она — в соответствии с требованиями сценария — появилась перед камерой в раздельном купальном костюме в горошек, на котором «эти горошины еле на ней умещались» — как в шутку заметил кто-то. Джун Хейвер, игравшая в картине главную роль, запомнила, что «вся съемочная группа не дышала, и люди только глазели, стоя как вкопанные». Однако Мэрилин в меньшей степени страшилась наготы, чем собственно актерской игры, и в этой сцене с первого момента была полна очарования и демонстрировала свои манящие прелести. Джек Хаар, с которым она играла в другой короткой сцене, полагал, что ее робость свидетельствовала о наглости и эгоизме, но и он вынужден был признать, что даже посредством маленькой роли Мэрилин «делала весь фильм». А журналист Эзра Гудмен, невзирая на всю абсурдность сценария «Любовного гнездышка», хвалил Мэрилин как «одну из наиболее многообещающих [актрис]». Несмотря на одобрение со стороны прессы и коллег (а также на дружбу Мэрилин с Шенком и Скурасом), Занук продолжал все так же игнорировать ее комедийные способности. На главную роль она смогла выдвинуться лишь позднее, когда на общем собрании акционеров кинокомпании «Фокс», происходившем в Нью-Йорке, прямо-таки все бурлило и кипело от разговоров по поводу одной блондинки, которая смогла разогреть даже такую безнадежную комедию, как «Любовное гнездышко». Энтузиазм держателей акций совпал по времени с рецензией в газете «Нью-Йорк тайме» на ленту «Ты настолько молод, насколько сам считаешь», где Босли Кроутер написал: «Мэрилин Монро просто великолепна в роли секретарши». И так вот шаг за шагом специалисты все чаще замечали ее присутствие, пока в конце концов Зануку пришлось сдаться перед всеобщим требованием. Мэрилин явила миру новое лицо — наивной, но чувственной и полностью разнившейся женщины, которая совершенно естественным образом и с открытостью невинного ребенка наслаждается собственным телом. Однако ее жизнь, как профессиональная, так и личная, завязла на одном месте. В каком-то смысле артистка сама попалась в ловушку творившегося для нее имиджа, в созидании которого она сама живо соучаствовала уже с того момента, когда стала манекенщицей и фотомоделью. Близкая связь означала для нее главным образом половую связь: «Я знала множество лиц, которых не любила, — высказывалась она позднее об этом периоде, — но у меня не было друзей. У меня были учителя и другие люди, достойные всяческого уважения, — но никого, с кем я могла бы просто поболтать. У меня всегда существовало впечатление, что я никто, и единственный способ стать кем-то состоял в том, чтобы действительно превратиться в совсем другого человека. Видимо, именно поэтому мне так хотелось играть». Осенью, вероятно благодаря приятелям Наташи Лайтесс, Мэрилин стала брать дополнительные уроки драматического мастерства у знаменитого актера и театрального педагога Михаила Чехова, племянника великого русского драматурга и бывшего коллеги Константина Сергеевича Станиславского по Московскому художественному театру. Этот шестидесятилетний в то время мужчина был самым мягким наставником актрисы во всей ее предшествующей карьере; кроме того, он предоставлял Мэрилин возможность дальнейшего контакта с русской театральной традицией, которую столь высоко ценили «Лаборатория актеров» и Наташа. Пользуясь как актер и педагог огромным престижем в континентальной Европе и в Англии, Михаил Чехов поработал с такими светилами театра, как Макс Рейнхардт, Федор Шаляпин, Луи Жуве и Джон Гилгуд. Во время Второй мировой войны он осел в Голливуде, где из его различных ролей в кино более всего был известен великолепный образ немолодого психоаналитика доктора Брюлова, созданный им в картине Дэвида О. Сэлзника и Альфреда Хичкока «Завороженный» (1945). В момент своей встречи с Мэрилин в 1951 году он как раз вносил последние исправления в свою книгу «О технике актерской игры», которая на несколько последующих лет стала для Мэрилин настоящей Библией. «Наши тела могут быть нашими самыми лучшими друзьями или же злейшими врагами, — сказал Чехов Мэрилин во время их первой встречи. — Тебе следует попытаться трактовать свое тело как инструмент, выражающий творческие мысли. Ты должна стремиться к достижению полной гармонии между телом и психикой». Некоторые понятия, провозглашавшиеся Чеховым, несомненно напоминали несколько беспардонные настояния Наташи о необходимости передавать телом то, что Мэрилин чувствовала в душе. Однако с Чеховым все обстояло совсем иначе: в то время как Наташе всегда недоставало в отношениях с Мэрилин терпения (по причине борьбы с подавляемым чувственным влечением к ней), Чехов никуда не спешил. На первом же уроке он провел с Мэрилин целую серию упражнений в спокойной атмосфере, которая принципиально разнилась от настроения, царившего на съемочной площадке или во время занятий с Наташей. Как сказал Чехов, ее тело — этот необычайный инструмент, который многими рассматривается исключительно как объект, — должно превратиться в чувствительную мембрану, воспринимающую едва уловимые впечатления, ощущения и психические импульсы и становящуюся их носителем. Пожалуй, самым важным для Мэрилин аспектом учения Михаила Чехова было то, что он призывал артистку выйти за рамки собственного мировоззрения. Старайся расширить круг своих интересов, и благодаря этому тебе будет все легче и легче даваться умение показывать психику других персонажей без того, чтобы навязывать им свою личную точку зрения, — вот к чему сводились его советы Мэрилин. Это представляло собой основополагающий принцип театральной философии знаменитого Московского художественного, хотя спустя несколько лет Ли Страсберг переделал его в нечто совсем иное и даже противоположное. Занятия и упражнения были интенсивными, но устремленными на достижение вполне простой цели. Чехов просил Мэрилин широко развести руки, расставить ноги и воображать, что она становится все больше и больше. Его ученица должна была говорить себе: «Я смогу пробудить спящие мышцы своего тела. Я оживлю и использую их». Потом ей следовало скрючиться, стоя на коленях на полу, и воображать, как она делается все меньше, сжимаясь при этом так, словно бы она собиралась сию минуту напрочь исчезнуть. За этим следовали упражнения на растяжение и самые обычные занятия по регулированию дыхания (влияющие на естественность дикции) — причем все это для того, чтобы в ней возросло чувство свободы, которое, по мнению Чехова, было пока у Мэрилин весьма ограниченным. Благодаря этой новой свободе, — говорил Мэрилин ее наставник, — она в конечном итоге освободится от самой себя и ее преобразует — ею «завладеет» — сценический образ. «Одни дискуссии по поводу персонажа, его сознательный и разумный всесторонний анализ не в состоянии дать желанного эффекта, который состоит в том, чтобы актер превратился в другого человека, — подчеркивал Чехов. — Доверяясь только своему мыслящему разуму, ты останешься холодной и пассивной. Но если ты сумеешь создать «воображаемое тело» [вероятно, он понимал под этим использование творческого воображения и своего рода физическое смирение и покорность], то твоя воля и чувства как бы сами пожелают вселиться в другую личность». Однако наибольшее впечатление произвело на Мэрилин и наибольшее восхищение вызвало в ней постижение понятия «творческой индивидуальности», которое вводил в оборот Чехов, — постижение некой воображаемой автономии, которая позволит актрисе больше, чем когда-либо до сих пор, выйти за пределы собственной ограниченной натуры — чего она так сильно жаждала.


5295699988426823.html
5295744128723631.html
    PR.RU™