Введение. Поддается ли классификации буйная поросль вещей - наподобие флоры или фауны, где бывают виды тропические и полярные

Поддается ли классификации буйная поросль вещей - наподобие флоры или фауны, где бывают виды тропические и полярные, резкие мутации, исчезающие виды? В нашей городской цивилизации все быстрее сменяют друг друга новые поколения продуктов, приборов, "гаджетов", в сравнении с которыми человек выступает как вид чрезвычайно устойчивый. Если вдуматься, их изобилие ничуть не более странно, чем бесчисленная множественность природных видов, а им человек уже составил подробную опись. Причем в ту самую эпоху, когда он начал делать это систематически, он сумел также создать в Энциклопедии исчерпывающую картину окружавших его бытовых и технических предметов. В дальнейшем равновесие нарушилось: бытовые вещи (о машинах здесь речи нет) стремительно размножаются, потребностей становится все больше, процесс производства заставляет вещи рождаться и умирать все быстрее, в языке не хватает слов, чтобы их именовать. Так возможно ли расклассифицировать этот мир вещей, меняющийся у нас на глазах, возможно ли создать его дескриптивную систему? Критериев классификации как будто почти столько же, сколько самих вещей: классифицировать вещи можно и по величине, и по степени функциональности (как вещь соотносится со своей объективной функцией), и по связанной с ними жестуальности (богатая она или бедная, традиционная или нет), и по их форме, долговечности, и по тому, в какое время дня они перед нами возникают (насколько прерывисто они присутствуют в поле нашего зрения и насколько мы это осознаем), и по тому, какую материю они трансформируют (это ясно в случае кофемолки - ну, а как быть с зеркалом, радио, автомобилем? А ведь любая вещь что-то трансформирует), и по степени исключительности или же обобществленности пользования (вещи личные, семейные, публичные, нейтральные), и т.д. Применительно к такому материалу, как вещи, которые все в целом находятся в состоянии непрерывной мутации и экспансии, любая такая классификация может показаться едва ли не столь же случайной, как алфавитный порядок. Уже в каталоге Сент-Этьенской Оружейной мануфактуры задавалась если не структура, то некоторые подразделения системы вещей, но там речь шла только о таких вещах, которые определяются своей функ-

цией; каждой вещи соответствует здесь некоторая операция, зачастую ничтожная и причудливая, и нигде не затрагивается общая система значений [1]. На гораздо более высоком уровне, у Зигфрида Джидиона ("Mechanization takes command", 1948) слагающего настоящую эпопею технической вещи, ее историческая эволюция анализируется с точки зрения одновременно функциональной, формальной и структурной, отмечаются изменения в социальных структурах, связанные с этой технической эволюцией, но практически не дается ответа на вопрос, каким образом вещи переживаются, каким иным, нефункциональным потребностям они отвечают, какие психические структуры противоречиво переплетаются в них со структурами функциональными, на какой культурной, инфра- или транскультурной системе основано их непосредственно переживаемое бытование. Именно такие вопросы будут ставиться здесь. Таким образом, нам интересуют не вещи, определяемые в зависимости от их функции или же разделенные на те или иные классы для удобства анализа, но процессы человеческих взаимоотношений, систематика возникающих отсюда человеческих поступков и связей.



При изучении такой системы "вербализированных" вещей го есть более или менее связной системы значений, ими устанавливаемых, обязательно предполагается, что в них имеется и иной, "невербальный" уровень, более строго структурированный и в структурном плане более глубокий, чем даже функциональное описание вещей, - а именно уровень технологии.

Такой технологический уровень представляет собой абстракцию: в поседневном быту мы практически не отдаем себе отчета в том, какова технологическая реальность наших вещей. Однако эта абстракция и есть глубочайшая реальность - именно ею определяются радикальные перемены в нашем бытовом окружении. Более того, она составляег - и здесь нет никакого парадокса - самое конкретное, что есть в вещи, поскольку структурная эволюция вещей - это и есть процесс технологического развития. Строго говоря, происходящее с вещью в технологической области - это существенное, тогда как происходящее с нею в области социопсихологических потребностей и практик - несущественное. В психологическом или социологическом дискурсе о вещах нам постоянно приходится

1 Но, с другой стороны, само существование этого каталога как такового исполнено смысла: задуманный как исчерпывающая номенклатура, он обладает мощной культурной значимостью - он говорит нам что вещи доступны лишь через посредство каталога, причем его можно листать и просто "для удовольствия", как некий чудо-справочник сборник сказок, меню и т.п.



учитывать и более связный уровень их структуры, не имеющий отношения к индивидуальному или коллективному дискурсу, - своего рода уровень технологического языкового кода (langue). Только исходя из этого кода, из связной технической модели, возможно понять и то, что происходит с вещами, когда они оказываются производимы и потребляемы, обладаемы и персонализируемы.

Необходимо, следовательно, с самого начала выделить в вещах план их рациональности, то есть их объективно-технологическую структурность. Жильбер Симондон ("Способ существования технических вещей", Обье, 1958) пишет об этом на примере двигателя внутреннего сгорания:

"В современном моторе каждая сколько-нибудь важная деталь так тесно связана с другими через процессы энергетического обмена, что она уже не может быть другой... В зависимости от формы головки цилиндра, от металла, из которого она сделана, от их взаимосвязи с другими элементами цикла определяется степень нагрева электродов свечи зажигания; в свою очередь эта температура влияет на характеристики зажигания и всего мотора в целом.

Современный мотор конкретен, прежде же он был абстрактен. В старом моторе та или иная деталь участвует в цикле внутреннего сгорания лишь в определенный момент, а дальше уже как бы не воздействует на другие детали: части мотора подобны работникам, сменяющим друг друга в одном и том же трудовом процессе, но не знакомым между собой... Существует, таким образом, некая примитивная, абстрактная форма технической вещи, где каждая теоретическая или материальная единица понимается как некий абсолют, который для своего нормального функционирования должен образовывать замкнутую систему. При этом проблема интеграции деталей в целое распадается на ряд частных проблем, решаемых по отдельности... для каждой из основных частей мотора создаются особые структуры, которые можно назвать защитными: например, головку цилиндра для охлаждения делают ребристой. Эти ребра как бы приставлены извне к идеальному цилиндру и его головке, выполняя одну-единственную функцию охлаждения. В двигателях же последних лет эти ребра играют еще и механическую роль - Служат ребрами жесткости, препятствующими деформации головки под давлением газов... Обе функции больше не различимы - образовалась единая структура, представляющая собой не компромисс, но взаимоналожение и конвергенцию двух функций. Ребристую головку можно сделать более тонкой, что позволяет добиться более быстрого охлаждения; то есть бива-лентная система ребер охлаждения / ребер жесткости синтезирует в себе две прйжде различных функции, и притом выполняет их более качественно; интегрируя эти две функции, она превосходит каждую из них... Мы можем, таким образом, сказать, что

эта структура конкретнее прежней и знаменует собой объективный прогресс развития технической вещи; ибо реальная технологическая проблема заключается в том, чтобы добиться конвергенции функций в одной структурной единице, а не в том, чтобы искать компромисса между их противоречивыми задачами. В пределе такого движения от абстрактного к конкретному техническая вещь имеет тенденцию к превращение во всецело связную, всецело объединенную систему" (с. 25-26)

Это очень важная мысль: в ней намечается такая внутренняя связность вещей, которая никогда нами не переживаегся, никогда не осознается в практическом обиходе. Технология излагает нам строго научную историю вещей, где антагонизмы функций разрешаются в рамках все более широких структур При каждом переходе от одной системы к другой, более интегрированной, при каждой перестройке внутри уже структурированной системы, при каждом синтезе различных функции возникает новый смысл, некая объективная смысловая структура, независимая от индивидов, которые ею пользуются; мы здесь находимся на уровне языкового кода, и по аналогии с лингвистикой эти простые технические элементы, которые отличнь, дт реальных вещей и на сочетании которых основывается технологическая эволюция, можно назвать "технемами". На данном уровне могла бы возникнуть структуральная технология __ наука об организации этих технем в более сложные технические объекты, их синтаксисе в рамках простых технических комплексов (отличных от реальных вещей), а также о смысловых взаимоотношениях между этими различными вещами и комплексами.

Но подобная наука является строго применимой лишь в узких секторах техники - в лабораторных разработках или же в таких высокотехничных областях, как авиация, космонавтика, судостроение, большегрузные автомобили, сложные станку и т.д. Иными словами, там, где острая техническая необходимость позволяет в полной мере осуществиться требованиям структурности, где в силу коллективного, внеличностного характера предметов сводится к минимуму воздействие моды. Легковой автомобиль всецело определяется комбинацией своих форм тогда как технологический его статус (водяное охлаждение цилиндровый двигатель и т.д.) остается чем-то второстепенным; напротив, в авиации по чисто функциональным причиним (безопасность, скорость, эффективность) приходится создавать в высшей степени конкретные технические изделия. В подобном случае линия технологической эволюции прорисовывается почти безукоризненно. Но такой структурно-технологический анализ явно не срабатывает в применении к системе бытовых вещей.

Можно мечтать об исчерпывающем описании технем и смысловых отношений между ними, которое охватило бы весь мир

реальных вещей; но все это не более чем мечты. Если мы соблазнимся использовать технемы как звезды в астрономии - то есть, по словам Платона, "так же, как в геометрии, с применением общих положений, а то, что на небе, оставим в стороне, раз мы хотим действительно освоить астрономию и использовать еще неиспользованное разумное по своей природе начало нашей души" ("Государство", VII) [1], - мы немедленно столкнемся с психосоциологической переживаемостью вещей, которая независимо от их материальной ощутимости создает ряд своих требований, постоянно изменяющих и нарушающих связность технологической системы. Здесь нас как раз и интересуют такие нарушения - то, как рациональность вещей борется с иррациональностью потребностей и как из такого противоречия возникает система значений, пытающаяся его разрешить; нас будет занимать только эго, а не технологические модели, хотя именно на фоне их фундаментальной истинности и вырисовывается постоянно переживаемая реальность вещи.

Каждый из предметов нашего быта связан с одним или несколькими структурными элементами, но при этом обязательно ускользает от технологической структурности в сферу вторичных значений, от технологической системы в систему культуры. Наше бытовое окружение остается в значительной мере "абстрактной" системой: как правило, в нем уживается множество функционально разобщенных вещей, и лишь человек, исходя из своих потребностей, заставляет их сосуществовать в одном функциональном контексте, в малоэкономичной и малосвязной системе, подобной архаическому устройству примитивных бензиновых моторов; они являют собой набор частных, зачастую несвязанных или даже противоречащих одна другой функций. При этом современная тенденция такова, чтобы не искать разрешение этой несвязности, а просто отвечать на новые потребности все новыми вещами. В результате каждая вещь, прибавляясь к уже существующим, отвечает своей собственной функции, зато противоречит единству целого, а бывает даже, что одновременно и отвечает и противоречит своей же функции.

Кроме того, поскольку на несвязность функций накладываются формально-технические коннотации, то возникает живо переживаемая, но несущественная система социализированных или бессознательных, культурных или практических потребностей, которая сама воздействует на существенный технический строй вещей и делает сомнительным их объективный статус.

Возьмем для примера кофемолку: в ней структурно "существенное", то есть самое конкретно-объективное, - это электромотор, энергия, получаемая с электростанции, законы

1.Платон, Собр. соч. в 4-х тт., т. 3. М., 1994, с. 314.- Прим. перев.

выработки и преобразования энергии; уже менее объективна, так как связана с потребностями того или иного человека ее конкретная функция помола кофе; и уж совсем необъективно а стало быть несущественно, то, что она зеленая и квадратная, а не розовая и трапециобразная. Одна и та же структура - электромотор - может конкретизироваться в различных функциях; функциональная дифференциация оказывается уже вторичной (и оттого может дойти до полной несвязности "гаджета"). В свою очередь, один и тот же функциональный предмет может конкретизироваться в различных формах - здесь мы вступаем в область "персонализации" изделий в область формальных коннотаций, то есть в область несущественного. А вещи промышленного производства тем и отличаются от ремесленных изделий, что несущественные черты определяются здесь не случайными вкусами заказчика и исполнителя - они всецело систематизируются современным индустриальным производством [1], которое через эти несущественные черты (и через универсальную комбинаторику моды) осуществляет свои собственные цели.

Такая чрезвычайная усложненность ведет к тому, что выделять автономную сферу технологии, делая возможным структуральный анализ в области вещей, приходится при иных предпосылках, чем в области языка. Если исключить предметы чисто технические, с которыми мы никогда не вступает в субъективное отношение, то окажется, что два уровня - объективной денотации и коннотаций (на котором вещь получает психическую нагрузку, идет на продажу, персонализируется поступает в практический обиход и включается в систему культуры) - в современных условиях производства и потребления не поддаются точному разделению, как языковой ко,д ц речь в лингвистике. Технологический уровень не образует структурной автономии, где "речевые факты" (в данном случае - вещь как "вербализированный" предмет) были бы нерелевантны при анализе вещей, как нерелевантны они при анализе языковых фактов. Если раскатистое или грассирующее произ-ношение "р" ничего не меняет в системе языка, то есть коннотативный смысл ни в чем не подрывает денотативных структур, то в вещи коннотация ощутимо изменяет и искажает ее технические структуры. В отличие от естественного языка технология не образует стабильной системы. Технемы, в противоположность монемам и фонемам, постоянно эволюционируют.

1. Ныне, таким образом, становятся относительно систематичны сами модальности перехода от существенного к несущественному. Эта систематизация несущественного имеет социологические и психолологические аспекты, у нее имеется также и идеологическая функция интеграции (см. раздел "Модели и серии").

А коль скоро система технологии, находясь в состоянии перманентной революции, тем самым оказывается тесно привязана к временному бытованию "вербализирующих" ее вещей (так происходит и с системой языка, но в бесконечно меньшей мере); коль скоро цель подобной системы - помочь человеку в освоении мира и удовлетворить его потребности, - цель более конкретная и труднее отделимая от практики, чем коммуникация, составляющая цель языка; коль скоро, наконец, технология жестко обусловлена социальными факторами, состоянием технологических разработок, а тем самым и мировым строем производства и потребления (такого внешнего воздействия совсем не испытывает естественный язык), - то из всего этого вытекает, что система вещей, в отличие от системы языка, может быть научно описана лишь постольку, поскольку вместе с тем рассматривается как результат постоянного наложения бытовой системы на техническую. Действительное положение дел описывается не столько через внутренне связные структуры техники, сколько через те способы, которыми быт воздействует на технику или, точнее говоря, сковывает ее. Словом, описание системы вещей невозможно без критики практической идеологии этой системы. На уровне технологии противоречия нет: здесь у вещей есть только их прямой смысл. Гуманитарная же наука может быть лишь наукой о смысле и. его нарушении -о том, каким образом связная система техники диффундирует в бессвязную систему быта, каким образом "язык" вещей "вербализируется", каким образом эта система "речи" (или что-то среднее между языковым кодом и речью) устраняет систему кода. То есть, в итоге, о том уровне, где действует не абстрактная связность системы вещей, а ее непосредственно переживаемая противоречивость [1].

1 На основе данного разграничения можно провести тесную аналогию между анализом вещей и лингвистикой, вернее семиологией. То, что в области вещей мы называем маргинальным, или несущественным различием, аналогично введенному в семиологии понятию "дисперсивного поля": "Дисперсивное поле образовано вариантами реализаций какой-либо единицы (например, фонемы), которые не влекут за собой смысловых изменений (то есть не становятся релевантными)... Имея в виду язык пищи, можно говорить о дисперсивном поле какого-либо блюда; это поле будет ограждено границами, в пределах которых данное блюдо остается значимым, каковы бы ни были индивидуальные "новации" его изготовителя. Варианты, образующие дисперсивное поле, называются комбинаторными вариантами: они не участвуют в коммутации смысла, не являются релевантными... Эти варианты долгое время рассматривались как факты речи. Они и на самом деле очень близки к речи, но в настоящее время их считают фактами языка, если они имеют "обязательный" характер" (Ролан Барт - "Коммюникасьон", № 4 с. 128)*. И далее Р.Барт пишет, что это понятие призвано сделаться центральным в семиологии, ибо подобные варианты, незначимые в плане денотации, могут стать значимыми в плане коннотации.

Как мы видим, между комбинаторными вариантами и маргинальными различиями существует глубокая аналогия: и те и другие касаются несущественных черт, лишены релевантности, связаны с комбинаторикой и обретают свой смысл на уровне коннотации. Но есть и принципиальная разница: если комбинаторные варианты остаются внешними и безразличными по отношению к семиологическому плану денотации, то маргинальные различия именно что никогда не "маргинальны". Действительно, технология, в отличие от системы языка в лингвистике составляет здесь не устойчивую методологичскую абстракцию, воздействующую на реальный мир через изменчивость коннотации, но развивающуюся структурную схему, которая под действием коннотаций (несущественных различий) становится фиксированной, стереотипной и регрессивной. Структурная динамика техники застывает на Уровне вещей, в дифференциальной субъективности системы культуры, а та в свою очередь оказывает обратное действие и на уровне техники.

* Ср.: Р.Барт. Основы семиологии. - В кн.: Структурализм: за и "против". М., 1975, с. 154-155. - Прим. перев..


5288691330481757.html
5288749612125727.html
    PR.RU™